Иона Гуршман¹

Колония

В мае 1918 года по инициативе отдельных педагогов и родителей с помощью Отдела Народного Образования и Союза городов была подготовлена организация отправки детей-школьников в возрасте от 7 до 16 лет на лето большими партиями, названными колониями, в сытую Сибирь, где легко мог решаться вопрос полноценного питания детей. Об этом было объявлено во всех школах, начата запись желающих и прием установленных денежных взносов. Мои родители после долгих обсуждений решили записать в колонию не только меня, но и Соню, которая заканчивала первый класс женской гимназии княгини Оболенской, где всё преподавание велось на французском языке. Дядя Соломон также записал своего сына, то есть нашего двоюродного брата Гришу, который был старше меня. Первая колония, в которой было порядка 400 девочек и мальчиков отправилась 18 мая 1918 года в город Миасс Челябинской области. В нашей второй Петроградской Детской Колонии также было около четырёхсот детей, причем самая большая, пятая группа более 50-ти человек, была укомплектована учениками Третьего Реального Училища, преподаватель которого Дежорж был назначен директором колонии.

Гриша Гуршман, я, а также Миша Лемельштрейх были зачислены в шестую группу, основой которой были ученики 7-й гимназии, в том числе шесть человек из моего третьего класса, частично пополненную из других мужских гимназий. Большие мужские группы состояли целиком: вторая — из учеников Высшего Начального Училища, третья— городского, двадцатая — Петершуле, двадцать первая — Технического Училища; остальные группы были сборные, также, как большинство женских, из которых 4-я состояла полностью из воспитанниц приюта, девятая — из учениц Мариинской Гимназии, причем только старших классов, так же как 21-я — из мальчиков 15-16 летнего возраста, которых называли «Техниками».

Мы выехали с Николаевского вокзала в поезде из санитарных, переоборудованных из 4-го класса, вагонов, в которых все три полки закрывались на ночь средним сидением, образуя таким образом сплошные трехэтажные нары. У всех ребят были только рюкзаки с летними вещами, постельными принадлежностями, походной посудой, лёгкими пальто или куртками на руке. За наше будущее питание родители при записи внесли соответствующие суммы, а также дали воспитателям групп некоторое количество советских денег для нас на личные расходы. Колония направилась в город Петропавловск Акмолинской области. В каждом вагоне ребята поочерёдно по двое дежурили: из кухни приносили пищу, чай, делили хлеб на мизерные порции, подметали полы.

Поезд наш двигался очень медленно, подолгу простаивал почти на всех станциях и даже полустанках. Ребята быстро перезнакомились между собой, играли в шашки, шахматы, читали, болтали, даже успели дать почти всем прозвища. Воробьев был «Мандрила», Гриша «макака», я — «баран» и «Хунхуз», Лёня Якобсон — «красотка», Миша Лемельштрейх — «живые мощи», Лобашков — «горилла», Боря Соболев — «собака» и т.д. В нашей группе выделялись три брата, ученики первого, второго и третьего классов Саблинской Гимназии — Костя, Сережа и Лёня Якобсон. Это были физически крепкие, очень дружные между собой мальчишки, державшиеся с окружающими вызывающе наплевательски, афишируя, что они никого не боятся, и быстро заслужившие прозвища «Саблинские хулиганы». И вот, через несколько дней после нашего отъезда из-за серьезного происшествия Сергей Якобсон, мой сверстник, и я приобрели известность во всем поезде. В это утро во время очередной стоянки поезда один из двух дежурных принес чай и раздал его всей нашей группе, в то время, как второй дежурный, Сергей Якобсон, на скамейке делил полученный хлеб на порции Я с моим маленьким котелком, наполненным только что горячим чаем, подошёл, чтобы получить свою долю хлеба и, увидев, что Сергей отделил три порции удвоенного размера для себя и братьев, сказал ему, что надо быть честным и делить хлеб всем поровну, на что он моментально отреагировал, схватив свою большую металлическую кружку. Сергей ударил меня по лицу, причём ребром пробил мне переносицу; хлынула кровь. Меня всего затрясло и, ничего не соображая, я бросил ему в лицо свой котелок с чаем. Когда я очнулся, то увидел, что Сергей бегает и царапает себе лицо. Одни ребята стараются его поймать, а другие держат меня за руки и пальцами стараются закрыть отверстия в переносице и остановить фонтанирующую кровь Нас обоих отвели в вагон — лазарет, где фельдшерица Мария Яковлевна смазала ошпаренное лицо Сергея, а мне воткнула в переносицу и в ноздри тампоны, после чего ему забинтовала всю голову, а мне сделала круговую повязку, а затем прорезала обоим отверстие для глаз. Однако этот инцидент был всеми нами правильно истолкован, и у меня с братьями Якобсонами вскоре установились хорошие товарищеские отношения, хотя мы оба ходили с повязками почти месяц. Старший же Якобсон — Леня — потом стал одним из моих лучших друзей на протяжении ряда лет и после колонии. В нашей группе, занимавшей отдельный вагон, общественное мнение в общем было на моей стороне в этой нехорошей истории, и было принято общее решение, что впредь нечестность будет наказываться, так же, как и зачинщики драки, всей группой устройством «тёмной», т.е. избиением виновного, предварительно накрытого одеялом.

В общем, медленно двигаясь, наш поезд добрался до Екатеринбурга, ныне Свердловска, где стоянка продолжалась сутки, и воспитатели всех групп организовали экскурсию по городу и посещение двух музеев. Также мы видели дом инженера Ипатьева, в котором в это время был заключён бывший царь Николай Второй со всей своей семьей и больным сыном Алексеем. Все они вскоре, в июле 1918 года, там же были расстреляны. В Екатеринбурге же до нас дошли слухи о каком-то восстании чехов в Сибири. Вечером поезд двинулся медленно дальше на восток, но в Тюмени мы простояли три дня, после чего воспитатели объявили нам, что в Петропавловск мы не можем ехать, так как в Сибири идет война. Слухи о восстании чехов подтвердились. Как я впоследствии узнал, в Сибири было большое количество лагерей военнопленных чехов, бывших солдат австрийской армии². Заинтересованными антисоветскими организациями среди них был пущен провокационный слух, что хотя уже заключён мир, их домой не пустят, будут и дальше использовать в качестве даровой рабочей силы, и что только с оружием в руках они могут пробиться к себе в Чехию. Оружие им тоже была подброшено³, и восстание началось; вслед за ними пошла белая армия адмирала Колчака, уральские казаки с красными околышами на фуражках во главе с атаманом Анненковым, забайкальские казаки с жёлтыми околышами под командой атамана Семёнова, офицерские и юнкерские полки и дивизии, а позже и мобилизованные крестьяне.

Наш поезд вернулся из Тюмени обратно до станции Богданович, там немножко подался на север до станции Кунара, где нас выгрузили и пешком повели три километра в расположенный рядом с деревней Курьи санаторий «Курьинские Минеральные Воды». Он располагался в бывшем роскошном парке на берегу реки Пышмы на очень возвышенном месте, откуда вела дорожка к роднику лечебной воды и дальше уже к реке.

Санаторий был совершенно пуст, по-видимому предоставлен нам местными советскими властями, и состоял из четырех зданий: летнего длинного двухэтажного каркасного, обшитого окрашенными досками с галереями вокруг первого и второго этажа, главного жилого корпуса, большой рубленой кухни рядом с ним, просторного летнего красивого здания курзала, украшенного резьбой, и четвёртого, большого зимнего рубленного дома, по-видимому, предназначавшегося для персонала санатория. В курзале, в комнатах расположилась 9-ая группа девочек, а сам зал остался незаселенным для танцев и игр; в зимним рубленном доме разместились девочки самой многочисленной сборной 8-ой группы. В главном корпусе в первом этаже поселились все мальчики, во втором — весь педагогический и обслуживающий персонал, остальные — 3-я и 4-я группы девочек, а также [разместился] лазарет. Первые две–три недели мы провели неплохо, гуляли по парку, ходили в деревню, купались в реке, вечерами в курзале устраивались танцы под оркестр из нескольких мандолин и гитар, привезенных с собой ребятами, и санаторного расстроенного пианино. Питание также резко улучшилась за счет местных закупок. А во второй половине июля к нам пришла война.

Главный корпус и окружающая его открытая возвышенность господствовали над всей окрестной местностью, и потому являлись местами не только наблюдателей, но и пулеметных артиллерийских позиций. Наше здание специально не обстреливалось обеими сторонами, но шальные пули в изобилии летали в наших помещениях. Все воспитатели были во время перестрелок и боёв с нами, так же, как и всё население второго этажа, и всех заставляли лежать на полу, благодаря чему в составе колонии жертв не было, хотя наша высотка семь раз переходила из рук в руки и, наконец, осталась у чехов. Однако ребячье любопытство превозмогало страх, и, выскакивая на секунду из помещений, мы видели гибель многих людей с той и другой стороны.

Надо сказать, что во время боёв все местные крестьяне убежали в леса, а их беспризорные коровы бродили по нашему парку и жалобно мычали, поскольку у них перегорало молоко. Конечно, в эти дни ни чая, ни горячих обедов мы не получали, и ребята решили в перерыве боёв доить коров, хотя никто не умел это делать, но некоторые видели этот процесс. В общем, пойманную корову, держали двое за рога, четверо, лежа — за ноги, а двое — поочередно доили. В некоторых случаях такая процедура надоедала корове, она ногой опрокидывала ведро с молоком, вырывалась из рук мучителей и убегала, Ну, в общем-то, почти все коровы были выдоены, а колонисты пили молоко, за которое потом вернувшиеся крестьяне требовали рассчитаться с ними вещами, ну, конечно, ничего не получили, что, естественно, не улучшило взаимоотношений.

Когда же бои, наконец, отошли на Запад, колония оказалась отрезанной фронтом от Советской России, от Петрограда, от родителей. Это сразу же осложнило положение, так как денежные ресурсы колонии, находившиеся у руководства колонии, и наши личные — у воспитателей групп, были в советских деньгах, за которые теперь нельзя было ничего купить. Продовольственные запасы колонии быстро иссякли, если не считать значительного количества ячневой крупы, каша из которой в смеси с рубленой соломой, стала единственным нашим питанием. В конце концов, эта еда всем опротивела, и ребята, считая, что педагогический персонал не принимает меры для исправления положения, не стали есть кашу, а вываливали её целыми ведрами в галерее второго этажа перед комнатами воспитателей. Но голод — не тётка, и все мальчики разбрелись по окрестным деревням в поисках пропитания. Маленькие мальчики попрошайничали, воровали с крестьянских огородов овощи, картошку, старшие — работали батраками. В это время чехи поняли, что оказались жертвами провокации и обмана и вышли из игры, т.е. прекратили боевые действия против Красной Армии, оставаясь на местах⁴, в то время как дальнейшее наступление вели уже белогвардейцы. Большой военный эшелон чехов стоял на станции Кунара, и навещавших его малышей там приветливо встречали и подкармливали. Некоторые старшие девочки из 9-ой группы также ходили по деревням, пытаясь поменять свои тряпки на хлеб.

Волостью, управление которой находилась в четырёх километрах от колонии в большом селе Сухой Лог, командовал теперь белогвардейский комендант, вечно пьяный казачий офицер — анненковец, который однажды приехал верхом на своем рыжем жеребце к нам в колонию. После беседы с нашими педагогами он, ругаясь матом, поминая большевиков, предателей, шпионов и жидов, влез на своего коня на глазах собравшихся вокруг мальчишек, грозя им нагайкой. Коренастый, широкоплечий с большой рыжей бородой, закрывавшей большую часть лица, и налитыми кровью глазами, он был пьян. Ребята отбежали подальше и начали бросать в него камни. Он совсем рассвирепел, махая нагайкой, неудачно пытался догонять их и, потом, ругаясь, ускакал из парка.

Тяжёлые условия, в которых оказалась колония, привили детям чувство самостоятельности и ответственности, заставив выработать жесткий кодекс товарищества. Всё добытое каждым из колонистов — выпрошенное, украденное или заработанное — становилась достоянием всей группы, и делилось всем поровну. Если же у мальчика в колонии была еще сестренка, а таких случаев было много, то в группе оставалась только половина принесенного, а вторая половина передавалась в группу сестры, и там тоже делилась поровну. Девочки же, не только сестры, чинили и стирали белье и другие вещи мальчиков. Миша Лемельштрейх, я и Миша Кальварский, также из нашей группы, работали батраками в дальней деревне Сергуловке за 16 километров от колонии с оплатой за труд только продуктами питания. Там я научился и косить и жать, и лошадей гонял в ночное, купал и чистил их, и выполнял другие поручения. Работа была тяжелой, от зари до зари, и лишь днем после обеда два часа спали под телегами. В субботу вечером мы уходили в колонию с полными заплечными мешками белого хлеба, шанежек и всякой снеди. Надо сказать, что крестьяне там жили богато, двор с двумя лошадьми и двумя коровами считался почти бедняцким. Дома были высокие, просторные с резными украшениями на окнах, крылечках, карнизах крыш, с большими дворовыми службами, дворами, огражденными высокими плотными заборами, воротами с навесами и калиткой с тяжёлой щеколдой.

Однажды, в период жатвы в субботу вечером, хозяйка, тоже работавшая весь день в поле, попросила нас остаться до утра воскресенья, так как она не успела напечь и нажарить для нас еду, а за ночь она всё приготовит. Но мы решили идти в колонию вечером, обещая прийти за продуктами завтра, в воскресенье. Она собрала всё, что было в доме, и отпустила нас с заплечными мешками, наполненными не доверху, с тем, чтобы мы обязательно пришли еще на следующий день. Она знала, что продукты идут в общий котел группы, а также, что у меня есть маленькая сестренка. На следующий день по дороге в Сергуловку мы встретили пьяного коменданта верхом на своей рыжей лошади. «А, Питерские большевики шпионить пожаловали!» — приветствовал он нас, пересыпая слова матом. Мы объяснили, что батрачим здесь, идем получить продукты за работу. Он повернул коня, приказав нам идти впереди, чтобы проверить у хозяев, правду ли мы сказали. Кругом были поля, и бежать было бесполезно. Когда подошли к дому моих хозяев, он велел нам войти через калитку во двор, затем спешился, а также ввёл лошадь во двор и привязал ее к закрытой калитке, и таким образом исключил возможность для нас выхода через неё. Мы были в ловушке. Комендант ручкой нагайки постучал в окно, сразу же открытое встревоженный хозяйкой, которую он спросил, узнав, что хозяина дома нет, знает ли она этих большевиков, показывая на нас. Перепуганная хозяйка, крестясь, ответила, что никаких большевиков она не знает, после чего он приказал закрыть окно. Вытащил из кобуры наган, и, поднося его дуло поочерёдно к животу каждого из нас, он кричал, что большевистских шпионов надо на месте расстрелять, что это только у большевиков нет закона, но у российской власти есть, и нас по закону будут судить, а пока мы получим задаток. Переложив наган в левую руку, нагайку в правую, он начал хлестать ею нас по спинам, на которых, к счастью, кроме единственных летних рубашек, были пустые мешки. Однако удары толстой ременной нагайкой с заплетенным на конце куском свинца, были очень болезненны, в результате чего Кальварский начал кричать и бросился на землю, закрыв голову руками. Комендант озверел, бил его, крича, что забьет до смерти, после чего бедняга вскочил на ноги и так же, как мы, закусив губы, молча переносил побои. Наш мучитель, отсчитав 30 проходок по нашим спинам, т.е. суммарно 90 ударов, закончил истязания, вывел нас за околицу деревни и велел нам идти в волостное управление в Сухом Логе и ждать его там для составления протокола в суд, Полагая, что суд должен наказать его, пьяного самодура и хулигана, а не нас, мы решили выполнить его указание. По дороге, не доходя до Сухого Лога, мы встретили тарантас с двумя чешскими офицерами, сопровождаемыми пятью верховыми чехами. Они остановились, расспросили нас, кто мы, откуда и куда идём, и узнав о происшедшем, сказали, что едут арестовать коменданта, и просили нас пойти в волостное управление. Там сидели два врача-чеха, которые осматривали группу местных крестьян и крестьянок и составляли акты осмотра следов избиений. Оказалось, что жертвами комендантской нагайки в тот день было более 25 человек, и в том числе три наши большие девочки — Малышева, Плетнева и Иванова. Они пошли в село менять свои вещи на хлеб. Встреченный ими комендант на лошади, посреди села после нескольких слов начал бить их нагайкой. Почти все население села было на улице после воскресного богослужения в церкви. Девочки бросились бежать в разные стороны. Двоих заслонили местные женщины и девушки, а третья — Нюра Иванова, перелезая через низкий плетень, была настигнута пьяным бандитом в чине казачьего офицера, ударившего нагайкой уже по голове. Рубец прошёл по всему лицу у самого глаза, к счастью не повредив его, а свинчаткой на щеке была также рассечена кожа. Гулявшие на улице женщины и девушки начали кричать на хулигана, который врезался в толпу, раздавая удары нагайкой. За женщин вступились мужчины и парни, которые хотели стащить его с лошади, но он вытащил наган, стреляя в воздух, разогнал их ударами нагайки и ускакал, а парни побежали на станцию Кунара к чехам с просьбой защитить их.

Врачи записали подробно все рубцы и раны от нагайки и наконечника, смазали нам спины и велели сразу же пойти в свой лазарет, где Мария Яковлевна сделала нам какие-то примочки, а затем смазыванием успокоила боль. После этой экзекуции я почти два месяца не мог лечь на спину, спал только на животе. Всё же в понедельник мы пошли на работу, но жать внаклонку мы не могли и работали, ползая на коленях. Мой хозяин, вернувшийся домой после визита коменданта, узнав о предательстве жены, поколотил её за это, о чём узнал Миша Лемельштрейх от своей хозяйки уже на следующий день.

Хозяева относились к нам хорошо и сделали в работе скидку на поврежденные спины. А через три недели чехи приехали за шестерыми пострадавшими колонистами и колонистками, доставили нас в Камышлов на заседание военного суда, председателем которого был чешский полковник, а заседателями — два белых офицера. Помещение было переполнено жителями Сухого Лога и не только пострадавшими. В общем, бывший комендант, ко всеобщему удовлетворению, был осужден на четыре года каторги.

Между тем шел сентябрь. Мы в лёгкой одежонке мёрзли в дощатом здании главного корпуса с частично выбитыми стеклами. Вместо стекол, правда, мы затыкали эти места всеми подручными материалами, а на себя одевали всё имеющиеся белье и одежду, заворачивались в одеяла от холода, особенно по ночам, но это не очень спасало. К счастью, в помещениях девочек 8-й и 9 -й группы были печки, отапливаемые собираемым валежником. Директор колонии Дежорж куда-то уезжал, где-то хлопотал, но время шло, по ночам начались заморозки. В деревне уже никто не батрачил — не было работы, Но у нас, благодаря системе обобщенного снабжения, создался значительный фонд сухарей из высушенного хлеба, который немножко поддерживал нас. Это было разумным мероприятием старших мальчиков нашей группы. Незаметно сбежал из колонии молодой преподаватель нашей группы Жуков со своим четырехлетним сыном Даней вместе с молодой воспитательницей 3-й группы Тамарой Кирилловной — «крысы с тонущего корабля.» Наконец, появился торжествующий Дежорж и велел всем собираться к переселению в Тюмень. Погрузили на несколько подвод кухонный инвентарь, часть педагогического и обслуживающего персонала. И вслед за обозом вся колония пешком прошагала 16 километров на станцию Богданович. Идти было не тяжело, так как заплечные мешки были почти пустые, всё бельё и одежда были одеты на нас.

В Богдановиче мы погрузились в состав теплушек, которые через сутки доставили нас в Тюмень. Здесь, выгрузившись, пройдя через весь город, мы достигли на его окраине места назначения, громадного двухэтажного бревенчатого дома купца Ипатьева (а попросту Ипатьевского дома)⁵ с большими подвальными помещениями, дворовыми службами и сараями. Но не вся Вторая колония приехала в Тюмень. 2-я, 3-я и 4-я группы выехали из Богдановича в Ирбит, а 9-я — из Тюмени дальше, в Томск. И в Ирбите, и в Томске обе эти группы благодаря заботливости и организаторским способностям их воспитательниц почти сразу оказались в сносных условиях жизни и учебы. Далеко не так было в Тюмени. В комнатах, заранее распределенных между группами, никакой мебели — даже топчанов или нар — не было, на полу обильно была навалена солома, которая должна была заменить кровати и постели. К счастью, у подавляющего большинства ребят сохранились сенники, которые и были набиты соломой, наволочки, простыни и байковые одеяла. Наличие дров в сарае позволило нам протопить и прогреть здание. Нам раздали какую-то новую похлебку и давно надоевшую ячневую кашу, но с голодухи и её съели В общем, какой-то минимум питания мы получали, но всегда были голодны. В это время кто-то из старших ребят пронюхал, что на реке Туре, протекающей возле Тюмени, очень близко от нас стоят несколько полностью загруженных арбузами барж, которые из-за отсутствия грузчиков оказались под угрозой замерзания во льду. После обсуждения в разных группах старшие ребята договорились с руководством порта о разгрузке барж. И вот все мальчики, кроме самых младших, т.е. около 200 человек, вышли на разгрузку арбузов, передавая их с рук на руки и укладывая в пакгаузах. За работу с нами ежедневно расплачивались арбузами и в течение недели, пока шла разгрузка, колония объедалась ими, а по окончании работы была получена большая сумма денег. Основную часть их передали директору Дежоржу на покупку продуктов, а небольшой остаток распределили по всем группам пропорционально полному их составу. В группах дележа этих денег не было. Закупка продуктов производилась коллективно. Тут было только одно осложнение. После первых двух походов маленькими группами колонистов для покупок на рынке, там тюменские торгаши распустили слухи, что «питерские большевики» приходят на рынок воровать, и их надо бить, а местные хулиганы приняли это предложение к исполнению, и ребятам едва удалось убежать от избиения. После этого походы на рынок осуществлялись большими группами порядка 20 человек, обязательно вооруженных солидными палками. После этого однажды предпринятая хулиганами попытка нападения на наших ребят, разбившихся на рынке на мелкие группы, окончилась для хулиганов плачевно. Наши моментально собрались вместе и основательно побили врагов, которые после этого случая боялись показываться поблизости от нас. Также проучили одного из торгашей, безосновательно крикнувшего, что «питерские большевики» обокрали его. Его палатка и весь товар в считанные минуты были разбросаны, после чего рыночные торговцы проявляли к нам уважение, хотя может быть и неискреннее. Между тем наша фельдшерица, еврейка, Мария Яковлевна куда-то уехала а через день вернулась. Оказалась она ездила в Екатеринбург и обратилась там в еврейскую общину с просьбой временно помочь еврейским детям, находящимся в колонии в бедственном положении. Правление общины немедленно откликнулось на ее просьбу, и, согласовав вопрос с рядом семейств, тут же предложило до лучших времён разместить еврейских детей-колонистов в давших согласие семьях. Мария Яковлевна сообщила об этом директору колонии и воспитателям.

Все одобрили это предложение, и на следующий день все 17 колонистов-евреев, в том числе две девочки, собрали свои пожитки и с Марией Яковлевной отправились в Екатеринбург, где нас уже ожидали и сразу же развезли по семьям, а наш добрый гений попрощалась с нами и вернулась в колонию к своим фельдшерском обязанностям. Соня попала в семью лучшего в городе врача гинеколога-акушера доктора Сяно, где были два мальчика немножко старше и младше ее и девочка, ее ровесница и одноклассница, с которой она сразу подружилась, тем более что у девочек была общая спальня.

Меня же приютила молодая бездетная пара: 26-летний коммерсант Рувим Соломонович Шейнкман и его жена — 23 летняя домохозяйка Ревекка Лазаревна.

Оба были молодые, красивые, крупные брюнеты, остроумные, веселые и жизнерадостные. Она окончила в Варшаве гимназию, он — реальное училище в Екатеринбурге. Она — польская еврейка, приехала из Варшавы в Екатеринбург как беженка в начале войны со своей старшей сестрой-зубным врачом, и её мужем. В Екатеринбурге работала машинисткой-стенографисткой. Он — коренной сибиряк, еврей из николаевских солдат, в Екатеринбург переехал ребенком вместе со всей семьей, состоявшей, кроме родителей, из пяти братьев и сестер. У его отца был большой магазин скобяных товаров, всем детям он дал среднее образование, сын Яков учился в университете, дочка была курсисткой. Оба они задолго до революции состояли в подпольных организациях партии большевиков, за что студент был исключен из университета и сослан в Сибирь, и только после революции 1917 года вернулся из ссылки, возглавил в Казани борьбу за советскую власть, а затем был председателем Совнаркома татарской республики. С приходом белых был расстрелян. Его сестра также после Октябрьской революции работала в ЦК партии. Все братья высокие, крепкие, красивые мужчины, были музыкантами-любителями, игравшими на струнных и духовых инструментах. Поэтому Рувим отбывал действительную военную службу в музыкальной команде, играя на большом басу. Война началась накануне окончания его службы и волей случая младший Шейнкман, также мобилизованный в армию, попал в одну команду с братом. Во время боёв — атак и контратак — музыканты оставляли свои инструменты и становились строевыми солдатами. Во время одной из атак в начале войны младший брат погиб на глазах старшего, Рувима, шедшего рядом. Два другие брата также воевали, были ранены, но вернулись домой. На Рувима смерть брата сильно подействовала и он, поняв, что все рискуют жизнью или отдают ее неизвестно за что, дезертировал из армии, перебрался через границу и уехал в Америку. Там с помощью Еврейской общины он быстро получил квалификацию шофера, после чего работал по этой специальности и после заключения Брестского мира. Через некоторое время вернулся в Екатеринбург. Родители его были живы, но отец отошел от дел и передал магазин сыну Моисею. Старший брат Залман, женившийся на сестре томского священника и имевший от неё уже двоих маленьких детей, стал владельцем маленького дрожжевого завода. Так в одной семье оказались социально противоположные группы, но сохранившие между собой родственные чувства. Среди еврейских семей, приютивших нас, были ремесленники, интеллигенты, торговцы и коммерсанты. Но во всех случаях к нам относились, как к членам семьи, одели в теплые зимние вещи. Все мы посещали соответствующие учебные заведения, но пропустив уже более двух с половиной месяцев учёбы, большими успехами, конечно, не отличались, да и головы были заняты больше мыслями о родителях.

А Соня из-за этого на нервной почве заболела «пляской святого Витта», она плакала, тряслась, из рук всё падало. Счастье, что она попала в семью врача, который долго лечил её и вылечил. Все дети и жена очень чутко относились к ней, делая вид, что не замечают проявлений болезни. А зимой к нам приехал из Тюмени член тройки из родительского комитета 2-й колонии, организованного в Петрограде с участием также и нашего папы. Это тройка с помощью шведского Красного Креста перебралась через линию фронта, разыскала основную часть колонии в Тюмени, где на общем собрании рассказала о положении в Петрограде и организации комитета, а затем в группах — об отдельных родителях и раздала короткие письма из дома подавляющему большинству колонистов. После этого тройка разделилась и члены её выехали в Томск, Ирбит, Екатеринбург, где проделали ту же работу. Перед возвращением в Петербург они собрали у всех колонистов коротенькие письма родителям. Этa рискованная, но благородная миссия сняла большую тяжесть с сердца и детей, и родителей. В Тюмени же вскоре после нашего отъезда в Екатеринбург в колонии стали появляться американцы в военной форме, которые беседовали непосредственно по-русски или через переводчика с педагогами и детьми. А через несколько дней пустые сараи ипатьевского дома⁶ превратились в склады американской теплой детской одежды, постельных принадлежностей, свежих, сухих, и консервированных продуктов питания. Всё это сразу же пошло в дело. Ребята получили зимнюю одежду, одеяла, простыни, наволочки, и что особенно важно, полноценное трехразовое питание. Сибирское представительство Американского Красного Креста, узнав о бедственном состоянии петроградских детей, срочно выслало на место своих представителей, которые сразу же решили взять колонию на попечение Aмериканского Красного Креста, и немедленно провели указанные выше мероприятия. В колонии остались, не вмешиваясь в дела педагогов и директора Дежоржа, американские руководители: начальник колонии — доктор Коллес, его заместитель — доктор Аллен⁷, помощник по административно-хозяйственной части мистер Брэмхолл⁸ и помощник по воспитательной и физкультурной работе мистер Вудс. В то же время Американский Красный Крест взял под свою опеку Первую петроградскую детскую колонию, рассредоточенную в Кургане, Троицке, Петропавловске и Уйской станице, о чем мы конечно, узнали позже. В Тюмени же подстриженные, вымытые и тепло одетые ребята начали учебу: мальчики — в реальном училище, а девочки — в гимназии. В Екатеринбурге мы благополучно перезимовали. Кроме занятий в гимназии я встречался с другими колонистами, читал и даже несколько раз был в хорошем екатеринбургском театре вместе со своими попечителями. Кроме того у последних часто бывали гости, родственники и друзья, причем в этих случаях Ревекка Лазаревна, научившаяся сибирской кухне, устраивала пельменный стол, т.е. варила целый котел пельменей, которые очередями подавали к столу с различными приправами и соусами, к чаю же она готовила сладкие бублики, заваривающиеся в кипятке и размоченные шанежки — род ватрушек и булочек с различными начинками, смазками, а также пироги с разной рыбой и морковью. В конце весны, когда Красная Армия перешла в контрнаступление против Колчака, правление Еврейской общины решило, с учетом опеки Американского Красного Креста над колонией, что в условиях меняющейся политической обстановки безопаснее нам быть не в еврейских семьях, а в колонии. Надо сказать что незадолго перед тем в Екатеринбурге было скандальное происшествие. В воскресенье вечером в большом городском саду, где давал представления Летний театр, работал ресторан, а также играл военный духовой оркестр, под музыку которого на открытой площадке шли танцы, большая группа занявших весь ресторан и напившихся там казачьих офицеров, вышла в сад, закрыла вход в него, поставив там двух часовых — казаков, а затем с нагайками в руках начала выгонять всех мужчин, не выпуская молодых женщин. Несколько сопротивлявшихся мужчин при этом были жестоко избиты и выброшены на улицу. Оповещенный об этом комендант города лишь через два часа сумел послать туда роту из офицерского полка, которая утихомирила хулиганов. В газете, конечно, не писали об этом, но весь город два дня с возмущением говорил о происшествии, и, конечно, сам этот факт к белогвардейцам симпатии не повысил. В общем, в мае 1919 года мы, 17 колонистов, выехали из Екатеринбурга обратно в Тюмень, провожаемые нашими благодетелями. И прощались с ними с чувствами значительно более глубокими, чем благодарность. В колонии товарищи встретили нас с радостью, никаких даже намеков национального порядка не было. Нас сразу же переодели в американское обмундирование: серую плотную шерстяную рубашку, суконные брюки-клёш, кепку и демисезонное суконное полупальто, черное, в темно-зеленую крупную клетку, а также выдали летние гимнастерку, галифе и обмотки — все цвета хаки. В общем, мы сразу же вошли в родную атмосферу. А в начале июля в Тюмень приехали Рувим Соломонович и Ревекка Лазаревна Шейнкманы, не знаю, то ли в порядке эвакуации, то ли в гости к семье священника Белоглазова, — шурина старшего Залмана Шейнкмана. Они остановились у священника, разыскали колонию и меня, после чего я несколько раз навещал их, причем, в семье Белоглазова я не только не заметил антисемитизма, но, наоборот, очень благожелательное отношение к евреям, которых они ставили очень высоко и считали основоположниками христианства.

Через неделю Шейнкманы уехали из Тюмени. Между тем до нас доходили слухи об успешном наступлении Красной Армии. Колчаковцы уже мобилизовали в армию семнадцатилетних, а иногда хватали на улице более юных рослых мальчиков. Наш директор Петр Васильевич Дежорж, сам бездетный, но любивший детей, считавший своим долгом сохранить всех колонистов, по согласованию с американским руководством колонии собрал всех мальчиков старше 15 лет, и во избежание незаконной мобилизации, посадил их на пароход и увез в Томск, где находилась часть представительства администрации Американского Красного Креста. А Красная Армия приближалась к Тюмени. Американцы в июле собрались уезжать на восток и предложили нам ехать с ними.

Решить этот вопрос должно было общее собрание колонии, которое единогласно высказалось за то, чтобы остаться на месте, ждать прихода Красной армии, и затем вернуться в Петроград. Американцы уехали, оставив нам полные склады вещей и продовольствия. Через пару дней уже доносились звуки приближающейся канонады. А на следующий день уже на противоположной окраине Тюмени шла артиллерийская перестрелка. Громадный ипатьевский⁹ дом стоял внутри большого двора, в ворота которого вошёл взвод солдат во главе с белым офицером, он созвал всех педагогов и обслуживающий персонал и приказал в течение одного часа погрузиться на ожидающий нас на реке Туре буксир с баржей. В случае неповиновения обещал сжечь дом и его обитателей. Пришлось подчиниться. Собрать наши личные вещи и постели и перетащить их на баржу было недолго, каких-нибудь 15–20 минут, но остаться без продовольствия было невозможно. И все мы, маленькие и большие, тащили на баржу всё, что было по силам, в основном из продуктов питания, но и кое-что из вещей, таких, как урсовые одеяла, рулоны сукна и т.д. Нас было больше 250 человек, и мы, как муравьи, небольшую баржу всё же нагрузили, но в 3 или 4 раза больше осталось на складах. По истечении срока по указанию офицера педагоги построили нас группами и повели в сопровождении его и солдат на пристань, где человек сорок для охраны¹⁰ посадили на баржу, остальных — на маленький буксир, но не посадили, а поставили, так как на нём даже присесть на корточки было невозможно. Так, стоя вплотную плечом к плечу, мы простояли двое с половиной суток, проплыв расстояние около 400 километров до города Тобольска, стоящего при впадении Тобола в Иртыш. Мы шли по Туре и Тоболу в основном среди дикой тайги с редкими остановками, чтобы набрать из стоящих на берегу поленниц дров для кочегарки. Во время стоянок нам давали галеты, которые мы запивали речной водой, и какие-нибудь консервы. В это же время мы менялись поочередно местами с товарищами, бывшими на барже и там спали до следующей стоянки, и потом снова менялись местами. Многие, особенно малыши, как только спускались по сходням, падали на землю и тут же засыпали, их приходилось будить, чтобы поели. А нескольких малышей капитан и члены команды устроили в своих каютах. Воспоминания тяжелые... В Тобольске, стоящем на высоком берегу Иртыша, бывшем месте ссылок, представлявшем очень большое красивое село с несколькими церквями, мы пробыли более суток. За это время нас посадили на большой колёсный очень просторный пароход «Фортуна», где каждый из нас имел лежачее место на нарах, и благодаря этому имел возможность прежде всего отоспаться. В это время нашу баржу прицепили к «Фортуне». Затем полдня мы осматривали город, дом Распутина, а также дом, где до перевода в Екатеринбург содержался Николай Второй со своей семьей. Там сохранилась газета с фотоснимками его продовольственной карточки, где в графе «профессия» было написано: «бывший император». После экскурсии мы перетащили с баржи все наши личные вещи, из которых устроили себе постели: заплечные мешки в наволочках были подушками, под простыней вместо матраса были уложены наши зимние вещи в сенниках, а сверху покрывались своими одеялами. Конечно, столовой не было, ели на своих нарах, но зато горячую пищу, приготовленную в камбузе парохода. Во второй половине дня мы пустились в дальнее плавание по Иртышу, затем вверх по Оби, наконец, по Томи мы прибыли в Томск. Это плавание протяженностью около 2000 километров протекало очень медленно и длилось немного менее 3 недель, но вспоминается с удовольствием. Теперь мы фактически не терпели лишений. Зато длительные стоянки, снова связанные с погрузкой дров, у маленьких пристаней, вокруг которых простирались дикая тайга, доставляли нам много радости. Кедровые шишки с орехами, которые можно было сбивать и собирать у самой пристани, а для обильного сбора всевозможных ягод и грибов достаточно было прогуляться в радиусе 100 метров от пристани. Это ли не радость для ребят!

А такого обилия рыбы, как в этих больших таёжных реках, я никогда и нигде больше не видел в жизни. Мы снимали штаны и обувь, брали пустой матрасный мешок, входили в воду, погружая только ноги, и шли против течения вдоль берега, держа открытый сенник, два-три метра, и мы вытряхивали на берегу рыбу, отпуская мелкую обратно в реку. После двух-трех заходов у нас двоих набиралось полное ведро крупной рыбы: сомов, щук и др. Если учесть, что на стоянках рыбаков-любителей было не два и даже не 20, а больше, и за 10–15 минут вылавливали они не одно ведро, становится ясным примерный объём улова на стоянке. С грибами и ягодами дело обстояло примерно так же. Все эти дары природы, кроме кедровых орехов, съедавшихся в своей группе, сдавались в хозчасть и возвращались колонистам в виде вкусной пищи из свежей рыбы, грибов и ягод.

У меня, как и у некоторых других ребят, был взят с собой из Петрограда простейший в то время фотоаппарат «Кодак», легкий в обращении, с приличным объективом и хорошими видоискателями, снимавший на пленку 6 на 9 сантиметров. Запас пленки у меня был из Петрограда, а в Екатеринбурге он еще пополнился. Поэтому понемножку я и другие любители фотографировали интересные моменты, а также группы своих товарищей. На пароходе было небольшое количество книг, которые нарасхват читались. Кроме некоторых, привезенных ребятами из Петрограда собственных струнных инструментов, наши музыканты захватили из Тюмени подаренные американцами для колонии инструменты. Поэтому на перегонах они устраивали сыгровки, а иногда под музыку нашего оркестра на палубе были танцы. В общем, всё же скучая на перегонах и радуясь на стоянках, мы, наконец, добрались до Томска, где нас ждал большой, оборудованный нарами, товарный состав, предоставленный Американскому Красному Кресту, где уже какое-то время ожидали только нас.

В вагонах уже расположились наши американские руководители, директор Дежорж со старшими ребятами, вся первая колония и наши 2-я, 3-я, 4-я и 9-я группы из Ирбита и Томска. Теперь обе колонии были в сборе, но не в полном составе. В Тюмени всё же остались шесть человек, которым удалось спрятаться в момент нашей эвакуации. Это были воспитатель 5-ой группы, учитель 3-го Реального Училища, Николай Матвеевич Григорьев со своим 11-летним сыном Сашей и еще четверо колонистов. Как потом мы узнали, вскоре организованная в Тюмени Советская власть предоставила им для возвращения в Петроград и доставки туда всего американского добра, оставшегося на складе, отдельный товарный вагон. В Петрограде они сдали большую часть привезенного, но и им осталось более чем достаточно. А в Томске, после перегрузки груза с нашего парохода и баржи и размещения нас по вагонам вскоре к нашему составу прицепили паровоз, который сразу же потянул эшелон на восток. Это было уже в августе.

Скучный, длинный, долгий, протяженностью около 5000 километров, путь должен был привести нас во Владивосток. Ехали медленно, нудно, с длительными остановками даже на полустанках. Питания, хотя в значительной части из американских консервов, в том числе и сладких фруктовых, мы получали более чем достаточное. Однако на станции некоторые ребята продавали какие-то вещи — то ли собственные, то ли выданные американцами, то ли присвоенные ими со склада во время эвакуации. На эти деньги они покупали лакомства, а иногда и папиросы. Курение среди мальчиков не было тогда в моде, но не преследовалось, и курильщиков было не много. Все воспитатели ехали в вагонах со своими группами, и они, и американцы по-видимому знали о случаях продажи вещей, но смотрели на это сквозь пальцы. В вагонах были шашки, шахматы, передавались из вагона в вагон книги. Ребята играли, читали, болтали, в общем коротали время в пути. С большим интересом мы наблюдали окружающий нас ландшафт, когда огибая озеро Байкал, поезд шёл у самой воды, почти вплотную к подходившим к железнодорожному полотну скалам, часто проходя через них длинными туннелями. А на станции Слюдянка, где под ногами была только слюда разных цветов и оттенков, ребята набили карманы слюдяными сувенирами. Когда же мы проезжали через Маньчжурию по Восточно-Китайской железной дороге¹¹, в то время еще принадлежавшей России и обслуживавшейся русскими, нас предупредили, что там повсеместно, особенно в Харбине, свирепствует эпидемия холеры, и было категорически запрещено не только покупать что-либо на станциях, но и общаться с местным населением, маньчжурами и китайцами. Холерой нас напугали, и мы почти не выходили из вагонов.

В дороге американец Вудс вместе с воспитателями во время длительных стоянок на больших станциях организовывали поочерёдные походы в баню, а также ежедневный контроль личной чистоты и гигиены колонистов. Кроме того при продолжительных остановках он вытаскивал мячи, ракетки, биты и проч., лично участвуя, учил нас играть в бейсбол, организовывал игры в футбол, волейбол, просто в мяч, теннис, соревнования в беге, а при наличии водоемов — ватерполо, где командовал опытный спортсмен-пловец 16 летний Егоров. В этих случаях никто не имел права исчезать из поля зрения Вудса и воспитателей, чтобы не остаться после отхода поезда, машинист которого перед отправкой давал с интервалами 3 сигнала: один, два и, наконец, три гудка. Так что из 800 ребят ни один нигде не остался.

И вот уже в солнечный теплый день мы, наконец, прибыли в пригород Владивостока, на станцию Вторая Речка, где в ожидании расселения некоторое время жили ещё в эшелоне. Я же в первый день прибытия почувствовал себя плохо, затем потерял сознание, стал бредить. В нашем эшелоне в лазарете теперь, кроме Марии Яковлевны, был врач-американец и две медсестры, тоже американки.

Первой прибежала Мария Яковлевна, измерила температуру, оказалось около 41 градуса. Пришел врач, велел немедленно изолировать меня от остальных ребят, которые стеснились во второй половине вагона. А через несколько часов стараниями Брэмхолла, занимавшегося в это время подготовкой жилья, был освобождён маленький кирпичный домик, в �